Избранные

Высшая Леди ночи

Я без тебя не могуществен и не смел.
Если любовь, как яд, значит, мой удел —
Чашу испить до дна, а потом уйти,
Мать проклиная за то, что тебя спасти,
Снова не смог… Котёл меня сохрани!
Как я мог раньше жить без твоей любви?
Каждую ночь во снах столько долгих лет
Видеть лишь для того, чтобы дать обет
Быть твоим другом, защитником, всем, кем мог…
Нам суждено пройти множество дорог,
Только за то, чтоб вместе — разрушить все.
К чёрту Котёл и Мать! Я б убил её,
Если бы мог. Ведь снова тебя терять
Хуже, чем стрелы — в крылья, и в каждое — раз по пять.
Я превращу в руины Весенний Двор!
Это не я чудовище, Тамлин — вор.
И он заплатит больше, чем должен был:
Я уничтожу все. Уничтожу мир,
Если так нужно, чтобы тебя достать,
Высшая Леди ночи. Моя. Под стать.

И когда ты уедешь

и когда ты уедешь в тридевятое или в дождливый,
я взметнусь на прощанье грустной полынь-травой.
ты останешься в памяти зачем-то такой счастливый
и невозвратно-чужой.

и когда ты уедешь, оставив меня на воле
(одомашненный зверь, отпущенный в темный лес),
я, наверное, вспомню, как это — быть собою,
выучу новый текст.

и когда ты уедешь (билеты и страх в кармане),
я начну вспоминать, какими мы были до.
и пойму — если что и случится с нами —
всё своим чередом.

и когда ты уедешь туда, где все обязательно будет,
я не стану сидеть, пряча слезу в подол.
если люди уходят — они тебе больше не люди,
вымой за ними пол.

Ты обещал

ты обещал. ты помнишь. ты идёшь
дорогой длинной, путанной и страшной. ты не боишься, что застанет дождь, ты не боишься ни тюрьмы, ни стражи в неверном свете сонных фонарей, среди вооружившихся прохожих, не знавших сказок, верящих в запрет. ты одержим, и блефовать негоже.
ты обещал, а слово – тяжкий груз, как кандалы на узкой белой длани. я знаю, менестрель, что ты не трус, и ты бывал почти смертельно ранен, твой след кровил на камне мостовых, и по нему пускали злобных гончих, наш скверный мир травил и бил под дых, желая, чтобы ты себя прикончил.
зачем ему безумные певцы? ведь сеют смуту и рычат в отместку. таких в психушку, в карцер или в цирк. ты никогда, нигде не «свой», не местный, не чистый, не богемный, не крутой, а просто странный и небритый малый. я видел иногда похожих вточь: рюкзак, по венам Битлз, сто дыр в карманах, дешёвый паб, вокзалы, ветер в снах, наутро крики чаек над заливом, в глазах – тревога, вера и весна, а линии судьбы до смерти кривы. я видел их, хотел предостеречь, я предлагал им собственные крылья, из валерийской стали верный меч, я был и друг, и просто собутыльник. но…каждый, каждый шёл своим путём, плевав, как ты, на всех и осторожность.
и потому я жгу во тьме костёр: ты обещал дойти к нему.
ты сможешь.

(с) sheril fenn

Свернуть

произнесенное слово становится вдруг живым. так твой путь становится прочен, осуществим. так дорога из строки превращается в первый шаг, и ты перестаешь решать. так колеса вращаются, распутываются провода, и судьба сама выбирает новые города, это лето будет разбросанным и другим. никого к себе не зови. ты звучишь на другой, отчаянной частоте, и небесное радио говорит тебе, что пора лететь, и зовут тебя тысячи голосов, что вращают шар. и ты начнешь бежать.

произнесенное имя, как слово то, оживет, стоит думать о том, кто его скажет и назовет, и как пропоют его средь веков и скал. только ты им не стал, не стал… говорила – слушай музыку атмосфер, а не про то, как кто-то кого-то сверг, названная любовь воскресает для тишины. и ты ощущаешь себя живым.

только спроси себя, отражаясь в колоколах времен, был ли ты свободен или обременен? или твоя звезда отравляет судьбу и путь?

хочется ли тебе свернуть?

(с) Айла

Роскошь

хочется солнца, счастья, пахнущей тишины.
хочется видеть сердцем без драмы и пелены,
жить без ядерной злости, надломленности, войны,
без тоски и горя.

так рыба, порвавшая невод, скрывается вглубь волны,
и уходит в море.

так воюют за право свободы, за искренность быть живым.
хочется слушать вечером потрескивающий камин,
с полутеплой буханки сгрызать горьковатый тмин,
танцевать под ливнем,

позволять себе роскошь действительно быть ранимым,
оставаясь сильным.

(с) Александра Воробей

Дурак

расскажу тебе по секрету — я, пожалуй, совсем дурак.

говорят — не броди по свету, а я делаю только так.
говорят — не смотри на море, не рисуй по утрам зарю.
говорят — не пытайся спорить, руки вынь из карманов брюк,
не ходи в этой рваной майке, не читай эту книгу вслух,
и, конечно, не забывай, как сделать вид, что ты слеп и глух.
говорят — будь немного тише, не танцуй, не играй в крокет,
не дружи с ним: он, видишь, рыжий и не знает размер планет,
у того — очень мало денег, этот — курит дрянной табак.

отвечаю — а я бездельник. и, к тому же, совсем дурак.
потому и брожу по свету, здесь рисую, а там — пою.
если б слушал других советы — потерял давно б жизнь свою.

(с) krisberry

Не отрекайся

во имя всех святых и Бога не отрекайся от любви, куда б ни привела дорога и кто бы что ни говорил. она одна на белом свете так всемогуща и светла, она одна подарит лучик теплом согретого тепла. пускай дробятся мира стены, галактика трещит по швам, читай его родное имя и отзвук сердца по губам. и не бросай, и не сдавайся, пускай в тоннеле гаснет свет, и не солги себе нарочно, сказав, что чувства в мире нет.

и я тебе скажу, что бездны счастливей в мире не найти, чем та, которую ты делишь напополам с тем, кто внутри. пускай солгут тебе страницы о чистой, правильной любви.

а кто сказал, что будет просто?
такая жизнь.
давай.
живи.

— леди Чиффа.

Проснуться кем-нибудь

пустота обнажала новое. и живое.
проникала в дома и комнаты. внутрь лоджий.
мне мечталось проснуться кем-нибудь.
не собою.
белокурым и чернобровым.
и много позже –
чтобы в небе летали пёстрые космолёты,
а метро расширялось (скажем, до Петергофа).
в Высшей Лиге играли Шинник, Тюмень и Ротор;
чтобы мяч назывался… хм, а, наверно, квоффл.

***

мне мечталось проснуться кем-нибудь. или кем-то.
белокурым и чернобровым. и не собою.
чтобы мог наслаждаться жизнью, а не моментом.
чтобы мог не болеть,
а взращиваться
любовью:
тёплый ветер хлестал бы в уши с огромной силой,
и глаза в мир смотрели весело и бесстрашно.

мне мечталось проснуться
понятым
и любимым.

что потом –
не важно.

(с) Джек Абатуров

Мне не снятся сны

мне не снятся сны уже около полугода
умные люди сказали: это твоя свобода
я отвернула к стеночке богоматерь
и прячу крестик под чёрную блузку

я перестала плакать
пожалуй, хватит

мне стало пусто
мне очень пусто

ночью ко мне приходил Раскольников с топором
что-то говорил про бабку, про Бога и про народ
а ещё, что хочет трахнуть Сонечку Мармеладову

я ему тихо сказала, чтоб не откладывал

мне так жалко бабушек с шапкой мелочи
и котов с оторванными ушами
я хочу быть маленькой, доброй девочкой

только я жестокая
и большая

узнавая о том, что повесился старый рокер
я киваю, как будто бы это сговор или обряд

пухлощёкая школьница на уроке
скажет что рукописи
не горят

это правда

и каждое утро курьер небесный
мне звонит в домофон, чтоб вручить багаж
я мечусь, отпираюсь, прячусь за занавеску
он вздыхает — мол, это ваш

осенью, в сумерках, за окном плясала пьяная Айседора
а потом мы с ней пили на брудершафт
между делом, просто к душевному разговору
я сказала ей:
завтра
наденьте
шарф.

(c) ананасова

_

14 сентября Айседора Дункан была задушена своим знаменитым красным шарфом, намотавшимся на колесо автомобиля.

И после стольких книг

мне двадцать пять, и в рюкзаке стучатся об Гарри Поттера контракты и отчет. я помню мир, мне было в нем пятнадцать, и я еще не знала, что же ждет вот эту девочку с глазами цвета ночи и совершенно гермионовской копной, и зеркало Еиналеж-то не спросишь, не наколдуешь и не вступишь в бой с любым и каждым, кто тебя потянет на сторону от истинной мечты, не передашь с патронусовской ланью — ждала тебя, так подожди и ты. мечта идет вперед, тебе пятнадцать, и в книжках все понятно и легко…

у детства вышел срок, пора прощаться. мы превращаемся в брюзжащих стариков примерно к девятнадцати, всех прочих считая дураками хуже нас, в графе «мечты» рисуем жирный прочерк, мечты остались в детстве, вышел час, теперь же планы, сроки и причины из головы, а сердце и не в счёт. надумаем прекрасного мужчину — но Сириус чего-то не идет, а мы не то чтоб ждали, но хотелось, и книжка за стеклом глядит на нас, но где бы взять и нам такую смелость, чтоб в одиночку выйти в бой?

наступит час, когда захочешь сдаться, будет больно, а, может, и смертельно хорошо — как Дамблдор, всегда лечи любовью свое уставшее, угасшее нутро. и знай свой путь, и помни свои корни, и в нарглов верь, и в дружбу — и в себя.
и после стольких лет — всегда — я буду помнить.
и после стольких книг.
всегда.
всегда.

(с) Даша Сонина

В юности

в юности любил умирать, представлял по себе воронку,
опаленных друзей, от горя живых едва.
а теперь помру — отойду покурить в сторонку.
жизнь сойдется за мной без шва.

в юности любил побольней: терзают — и ты терзаешь.
падал освежеванным в ночь, с бутылкою в кулаке.
а как отдал всех бывших жен потихоньку замуж,
так ты знаешь, иду теперь налегке.

в юности любил быть умней, стыдил бы тебя, невежду,
придирался к словам, высмеивал, нес бы чушь.
а потом увидел, как мал, и с тех пор ничего не вешу.
полюбил учиться. теперь учусь.

в юности любил побороться с Богом, пока был в силе,
объяснить, что Ему конкретно не удалось.
внук родился — и там меня, наверху, простили.
я увидел, как Он идет через нас насквозь.

я молился, как ты: «дай мне, Отче, высокий терем,
ремесло и жену, укрепи меня, защити».
вместо «дай мне, Отче, быть благодарным своим потерям.
дай мне всё оставить, чтобы Тебя найти».

(с) Вера Полозкова