Моя королевна

я уйду, моя королевна, по дороге меж спящих сосен, и долина сквозь снег услышит мой уверенный тихий шаг. и ветвями застывших елей будет ветер стремиться в просинь. за меня допевая песни, будет долго гореть очаг.
засыпай, моя королевна, в этом сне нет ни зла, ни боли, только слабость и вечный холод, только краткий укол иглы. рассеченный на струны лютни весь мой путь — перекати-поле.
я уйду, и метель засыплет нить следов, что черней золы, позатянет тропинки зыбью, порассыплет алмазы иней, не простившись с рукой и лаской, позабудет меня мой конь. но проснувшись, моя королевна, вспоминай весной сребро-синей, как однажды слетелись звезды мотыльками на наш огонь.

и однажды ненастным утром, никому не желая силы, я вернусь, моя королевна, в заколдованный мир легенд. будут сонно качаться сосны у поросшей травой могилы. будет холодно. будет поздно.
будет поздно на сотни лет.

(с) June H. Jute

Письмо

помню, как я строчил: «дорогой Кто-то Там в колпаке,
пусть я буду не космонавтом, вообще никем,
лишь бы только никто не болел, не старел, не пал,
пусть у брата проходит ссадина на щеке,
пусть за каждым углом — приключения и тропа».
это в восемь писал, а в пятнадцать, стыдясь друзей,
начертил на заборе: «пошли они к чёрту все.
не хочу ни любви, ни родства, перечисли мне дар
между небом и жизнью на рифмах висеть,
как над пропастью и биться током в словах-проводах».
года три назад нервно печатал: «послушай, Мороз,
на моей душе больше нет площади для борозд,
я полил их чернилами, строками бинтовал,
только это всё больше не действует, дай новый рост,
просветление, метаскачок, сверхдуховный астрал».
а сейчас кипит чайник, снежинки бьют форточку вскользь
и мне страшно писать, потому что всё это сбылось,
как сбываются в фильмах финалы — заранее знал,
ибо сам ты — продюсер, массовка, актёр или гость
на безумном спектакле, пронзающем времена.
всё случалось, как выпросил в каждом сюжетном витке:
я был канатоходцем над словом и был никем,
у меня росли шрамы, у брата зажил порез,
я жил в метапространстве и плакал в твоём виске.

может, всё потому, что я в шесть попросил чудес.

(с) Дарья Соль

Мойры — странный народ

Мойры — странный народ, нет нынче такого сплава:
Делят глаз на троих, как люди — вино и славу.
Если будешь умён, подманишь их чудесами,
То научат смотреть на то, что увидят сами:

Шепчет старшая, в тонких пальцах вращает око,
«Вижу, вижу места, где было не одиноко,
Где ты был — молодой и легкий, беспечный, светлый,
Как вокруг собирал весёлых, родных, бессмертных.

Как шумела вода, как волны ласкали ступни,
Как вам было всё пьяно, просто, легко, доступно,
Каждый камешек, вечер, блик превращался в рифму,
Темнота с тишиной еще не кружили грифом.

Дай мне нить, что сплетает дни твои ожерельем,
Я её сохраню от боли и сожаленья.
Больше новое и чужое не грянут стражей —
Будут август, и двадцать лет, и закат на пляже».

С нею средняя — глаз баюкает, как младенца:
«Вижу то, что настанет, то, от чего не деться:
Вот грядущее ждёт, пьянит, как хороший Чивас
Где сошлось и сбылось, придумалось, получилось —

Ты нашел человека, мир утонул в уюте,
Вы купили собаку — или нашли в приюте,
Твои книги скупают адскими тиражами,
Маме век никакие страхи не угрожали.

Дай мне ниточку, нить, единственное святое —
Я наполню её спокойствием, красотою.
Сохраню в янтаре реликвией, хрупкой брошью,
До счастливых времён, до радостных, до хороших».

Третья — острый клинок, не голос — ветра и глыбы:
«Вот сложилось бы по-другому, и ты бы, ты бы…
Несвершённое злит и колет, как будто жало,
Сколько мог — да вот что-то, видимо, помешало.

Умотал за границу б, занялся бы вокалом,
Рисовал бы наверно лучше, чем Фрида Кало,
Больше бегал — и был бы мышцы сплошные, жилы,
Промолчал бы — и вы б, наверно, еще дружили.

Дай мне ниточку, нитку, деревцо в урагане,
Да не тронута будет временем и врагами.
Просвечу миллион миров сквозь тебя, как призму,
Где ты смел и уверен, радостен, важен, признан».

Ожидают втроем — сплошь мрамор и тёмный вереск,
Ждут, кому поклонюсь, достанусь, приду, доверюсь,

Я качаю лишь головой — мол, какого чёрта,
Прохожу мимо них, и молча иду к четвертой.

Самой юной, слепой, мерцающей, как химера,
Недостойной трудов Платона и книг Гомера,
Вот молчит, не речёт себя ни святой, ни вещей,
Но дашь руку ей — и увидишь простые вещи:

… Солнце щурится в окна заспанным партизаном,
Покрывает дома расплавленным пармезаном,
Лёд искрится, шипит и щёлкает, как кассета,
Все окрестные псы лежат в океанах света.

Тащат граждан трамваи, бабушки — их баулы,
Птицы держат свои почетные караулы,
Пахнет ранней весною музыка из колонок,
(Твои волосы — моим старым одеколоном).

Мир течет по ладоням — дикий, необъективный,
Не найти для него ни линзы, ни объектива,
Не запрятать на праздник, не загрузить на плеер,
(Ты смеешься, и в мире нет ничего теплее).

Страх — живучая, старая, хитрая барракуда,
Но стихи продолжают шпарить из ниоткуда,
И творят настоящее — терпкое, как корица,
Драгоценное тем, что больше не повторится.

Потому то и тянемся — сквозь темноту и ужас,
Собирая капканы, раны, занозы, лужи,
Сквозь морозы и страхи, войны, раздоры, моры —
Хрупкой тоненькой нитью в белых ладонях мойры.

Пусть прядет. Неумело, слепо и отрешенно —
Значит, нету вещей предсказанных и решенных.
Значит жизнь моя — бледный лучик на тонкой спице,
Уж какая стряслась, на что-нибудь да сгодится.

Право на грусть

настоящее одиночество узнаешь по его шагам
где в тебе недавно были хохот, вино и гам
остается только шорох, и уж его вот
не пожелаешь ни завистникам, ни врагам
как оно тебя хватает за мятый ворот
словно сонный охранник в баре по четвергам

мы не так представляли это — не холодный пепел, зарево и слюда
не далёкое море, уносящее без следа
наши шутки и песни со скоростью параплана
у моего одиночества мой взгляд, мой наряд и голос — и это уже беда
мы сидим на кухне, оно смеётся — «иди сюда,
у тебя всё равно ни черта на сегодня планов».

я бывалый ниндзя: я умею бежать от него по свету и темноте
не вскрывать шифровки и не прятаться не за тех
не палить свои пароли, менять обличья

оно хмыкает вечером, пока я вожусь в ключах
говорит — «как прошла работа?…не отвечай».
говорит — «отдыхай, я вот-вот заварило чай,
и постель уже холодная, как обычно.»

Самая главная памятка

И от нас, чем мы старше, реже будут требовать крупных жертв
Ни измен, что по сердцу режут, ни прыжков из вулканных жерл,
Не заставят уйти из дома, поменять весь привычный быт,
Ни войны, ни глухого грома, ни тягучей дурной судьбы.

Нет, всё будет гораздо проще, без кошмаров и мыльных драм,
Будут тихими дни и ночи, будут сны без огня и драк
И закат в одеяньи алом будет спать на твоих плечах…

…Но готовься сражаться в малом — в самых крохотных мелочах.

Не влюбляйся в пустые вещи и не слушай чужую тьму,
Помни — часто ты сам тюремщик, что бросает себя в тюрьму,
Даже если не мысли — сажа, даже если не стон, а крик
Никогда не считай неважным то, что греет тебя внутри.

Знаешь, это сложней гораздо, путь нехожен, забыт, колюч
Каждый в сердце лелеет сказку, эта сказка — твой главный ключ
И неважно, что там с сюжетом, кто в ней дышит и кто живёт.
Просто помни, что только это может двигать тебя вперёд.

Будь спокойным, как пух и лучик, никогда не борись с людьми
Ты — часть мира: коль станешь лучше, значит этим меняешь мир
Мир велик и неодинаков, он маяк, но и он — свеча.
Если ты ожидаешь знака

Вот он, знак:

начинай

сейчас.

Мой друг — дракон

Я много сказок тебе читал, пел песен — не перечесть,
Но все истории — не чета тому что и правда есть.
Нет, сказки будут — любовь, гроза, пророчества, свет зари…
Но в этот час я хочу сказать о том, что в груди горит.

Легко писать про чужой успех, про замки и города,
Куда сложней говорить про тех, кто рядом с тобой всегда.
Про тех, кто точно к тебе придет, подставит плечо легко
Ведь я, наверно, сорвал джек-пот. Так вышло: мой друг — дракон.

Драконов, скажешь, уж нет давно, всех время песком смело
Но видишь — тянется за волной в стальной чешуе крыло
Мелькает тень в зеркалах Невы, по питерским мостовым,
Её в полет провожают львы, все в камне, пройдохи-львы.

Драконы нынче живут хитро — попробуй-ка их найти:
Драконы курят, бегут в метро, читают, сидят в Сети
Тебе дракона не отличить от сотен других людей…
…Но в их глазах — миллион личин, пьянящая гладь степей,

Огромный мир, миллионы тем драконы в сердцах таят
Драконьи песни живее чем у сотен таких, как я
Но в их пещерах ты не найдешь ни золота, ни камней
Лишь можжевельник и летний дождь — богатство как раз по мне.

Моя земля для него — не то, осколок чужих стихий
Мы редко видимся, но зато он слышит мои стихи.

…Но если сломаны фонари, нет света, пуста ладонь
Дай руку — видишь, горит внутри искристый его огонь.

Теххи

Ты только, знаешь, не уходи,
Останься — грустной, смешной и мудрой,
Горячей камрой в постели утром,
Десятым сердцем в моей груди,
Не уходи!

Не уходи! Я сорву замок,
Куда летишь ты, во мрак и холод?
Ведь без тебя этот теплый город
Дождлив, безумен и одинок.
И я промок.

Вернись — апрелями на губах,
Последним утренним дилижансом
Чтоб бликом солнечным отражаться
В моих стоцветных дурных глазах
Сжигая страх.

Не уходи, здесь тепло и кров,
Прошу, не бойся судьбы капризной!
Вернись, мой самый любимый призрак,
В один из тысяч
моих
миров…

Не страдальцы

не сыпьте на раны вчерашней солью.
достоин короны, коня и царства
не тот, кто кичится своею болью,
а тот, кто нашел от нее лекарство.

любой – повелитель своим желаньям,
но все ж не увязнет в душевной пыли
не тот, кто упился своим страданьем,
а тот, кто решился его осилить.

судьба – не любитель слезливых басен.
всегда побеждает в неравной драке
не тот, кто всю жизнь глубоко несчастен,
а тот, кто способен сиять во мраке.

страдать не сложней, чем считать на пальцах.
печали и радости — в нашей власти.
и я не особо люблю страдальцев,
как тех, кто не жаждет добиться счастья.

(с) Любовь Козырь

Стрела летит

слушай старую няню, не бойся, гляди смелей:
завтра братьям с тобой достанется по стреле,
не желай ей упасть на вотчины королей,
ни в купеческий двор с деньгами и теплым ложем.

выходи на рассвете — братьев других первей,
не держи ни мечты, ни ужаса в голове,
убаюкай стрелу, как чадо, на тетиве,
и пускай к горизонту — так далеко, как можешь.

пусть тебя поджидает счастье в любой из верст,
посреди одиноких скал и колючих звезд,
у сверкающих городов в исполинский рост,
в деревушках забытых, чуждых любого слова.

находи и влюбляйся, смейся и прорастай,
разделяй на двоих привычки, слова, места,
смейся, ссорься, клянись, что будете жить до ста…

… а настанет пора прощаться — что ж, целься снова.

потому что разлуки — важная часть пути,
потому что пока тебе плохо — стрела летит,
потому что и боль, и счастье дают расти,
оставляют в тебе истории, как зарубки.

потому что любой услышавший — побратим,
потому что всяк день уходящий необратим,
потому что не страшно, если не долетит,
а действительно страшно — если опустишь руки.

потому отпускай. смотри на её полет:
через темные волны юга и невский лед,
через тех, кто предаст и тех, кто тебя поймет,
в направлении к горизонту и выше, выше…

… твоя сказка — соленый ветер и свист в ушах,
без тебя самого не стоящая гроша.
сохрани, проживай, учись и приумножай,
интересней её никто уже не напишет.

(с) джек-с-фонарём

Вручили жизнь

вручили жизнь и сразу сообщили:
инструкций нет, учиться будешь сам.
есть некий мир, и ты в нем — сумасшедший,
и вечно будешь слышать голоса.
они кричат, и криком душат мысли,
пульсируют под кожей в струнах вен,
и где-то в них – твой личный сиплый голос,
не более, чем жалкий муравей.

вручили жизнь. сказали, разберешься.
пойдешь вслепую, в полной темноте.
пойдешь один, в ладони стиснув время:
оно – твой яд и твой иммунитет.
решай, как пить: ты можешь сразу, залпом,
или, как чай — боясь обжечь язык,
но счастье в том, чтоб выпить все до капли,
при этом не таращась на часы.

вручили жизнь. велели не бояться.
не трепетать, как будто взял взаймы —
иди вперед не в страхе перед грязью,
но в страхе эти пятна не отмыть.
учись дышать без жалких оправданий,
без привязи к машинам и домам.

вручили жизнь,
а в спину прошептали:
смотри, дурак,
смотри, не поломай!

(с) Deacon