о нём не пели детям по ночам, его не возносили в сказках барды. его стрелы не знали леопарды, а злобный враг не знал его меча. но он был рыцарь, пусть был не похож на хвастунов в увесистых доспехах, кичащихся в сражении успехом.
так с чем он бился, спросите? ну что ж.
тот рыцарь невысок был, тонок, мал – он, словом, не по-рыцарски был сложен, ему и меч держать-то было сложно, как будто он мечом себя ломал. он не дышал свободой мертвеца, идущего к врагу под лязг и стоны, не подставлял упавшему ладони, не прятал взор от серого лица, не рвал на клочья стыдный белый флаг, не плакал, хороня друзей и братьев, не мстил за них, сойдясь с чужою ратью.
и всё-таки был страшен его враг. не человек за горло его брал, хрипя: «и это всё? как слаб ты, рыцарь. беги, беги! но от меня не скрыться. беги, беги! пока не проиграл». не человек, как зверь большой, рычал, случайным попаданием задетый, не человек шипел: «довольно! где ты?», держась за горб костлявого плеча, не человек – безжалостное Зло, закрытое у рыцаря под грудью. и это Зло выламывало прутья, и клетка тонких рёбер шла на слом. и рыцарь-то не рыцарь был, а так! был в чём-то слаб, был в чём-то незаметен. таких же миллионы на планете, и каждый первый драться не мастак.
но рыцарь – тот, кто примет страшный бой, неравный бой со Злом на пораженье. в конце концов, найдётся ли сраженье сложнее, чем сражение
с собой?
(с) Сделай громче